Дом-музей Маяковского в Багдади

Я — гром. Я — площадь. Я — трамвай на полной скорости. Но вы не знаете, из какого тихого места вылетел этот гром.

Багдади. Слышите? Баг-да-ди. Три слога, мягких, как горячий шоти, который бабушка только что отлепила от печи. Здесь небо не закрыто домами — оно лежит прямо на горах, тяжёлое, синее, как купола, которые забыли позолотить. Воздух пахнет самшитом, а не бензином, и солнце здесь не городское — оно не прячется за вывесками, оно льётся, как молодое вино в кувшин.

Я здесь вырос. Лазал по деревьям, падал, разбивал коленки, орал по-грузински раньше, чем выучил русскую дерзость. Река Ханисцкали научила меня ритму — она течёт не спеша, но знает, куда. Виноградники научили зреть — не срывай раньше времени, будет кисло. А горы научили стоять — даже когда весь мир решил, что ты уже упал.

Потом была Москва. Асфальт, вывески, «долой ваше искусство». Я стал голосом улицы, грохотом эпохи, лестницей строк, по которой шагали миллионы. И где-то в груди, под всеми этими железными рифмами, тихо дышало имеретинское село.

Я написал потом: «Я знаю: глупость — эдемы и рай! Но если пелось про это, должно быть, Грузию, радостный край, подразумевали поэты». Это не стихи. Это я снял пиджак и остался в рубашке. Это я признался, что люблю. Я, который кричал «любовь — это сердце всего», — я любил эту землю так, как любят мать. Без условий. Без громких слов. Просто любят.

Тот дом, где мы жили с 1889 года — съёмный, без претензий на вечность — теперь музей. Не парадный, не бронзовый. Просто комнаты, рукописи, фотографии. Тысяча экспонатов, а на самом деле — один экспонат: эхо. Эхо мальчика, который ещё не знал, что станет голосом, от которого задрожат мостовые. Я там был маленький, лохматый, с разбитыми коленками. Оттуда всё началось.