Пиросмани — рассказ художника о себе

Мирзаани

Я и есть тот самый. Нико Пиросманашвили. Самоучка. Примитивист — так меня назвали учёные люди позже, когда я уже не мог возразить. А я просто рисовал не потому, что научили, а потому, что не рисовать не мог. Родился я около 1862 года в селе Мирзаани, в Кахетии, где виноград растёт так густо, будто Господь рассыпал его по холмам и забыл собрать. Родителей я потерял рано, ребёнком; растили меня старшие сёстры, и совсем мальчишкой мы перебрались в Тифлис. Там я жил в услужении у богатого дома — мальчик на побегушках, который между делом смотрел, смотрел, смотрел. Духаны, запах кизяка и свежего хлеба, ослики и олени с влажными глазами, застолья до утра — всё это впиталось в меня, как вино в глиняный кувшин. Из этого кувшина я потом и черпал свои картины.

Вывески за хлеб

Живописи меня никто не учил. Я дошёл до неё сам — и придумал свою хитрость: писал не на белом холсте, а прямо по чёрной клеёнке, так что чёрное становилось у меня ночью, тенью, бархатом, из которого выступали белый бык, накрытый стол, женщина в упор глядящая на тебя. Одно время я держал с товарищем мастерскую вывесок, потом бросил и пошёл бродить по духанам. Расписывал их за еду и вино. «Жираф» — пожалуйста. «Ослик» — нальёте стакан, будет ослик. «Кутёж князей» — дайте хлеба да молодого сыра, и такой закачу пир на вывеске, что заведение не закроется до утра. Я не торговался. Я не умел торговаться. Я умел только рисовать и любить, а это на базаре не котируется.

Маргарита

А потом появилась она. Маргарита де Севр, французская актриса, приехавшая в Тифлис на гастроли в 1905-м. Я продал всё, что имел, — молочную лавку, последнюю рубаху, — и, говорят, скупил все цветы, какие нашлись в городе в то утро. Не миллион, конечно, — это уже потом Паустовский красиво присочинил, Вознесенский положил на стихи, а Пугачёва добила на весь Союз. Но цветов было море, целая улица под её окном. Она вышла, поцеловала меня — при всех, в губы или в лоб, тут врут по-разному, — села в экипаж и уехала навсегда. Вот и вся любовь. Зато какая: одна на всю жизнь, и той хватило, чтобы через семьдесят лет её пели в каждом караоке от Владивостока до Бостона.

Подвал

Умер я весной 1918-го, в Тифлисе, в холодной каморке под лестницей. Голод, больная печень, война, испанка, косившая тогда города, — всё сошлось. Был я один; кто-то нашёл меня уже на полу. Похоронили быстро и бедно, в общей яме, и где та могила — не знает никто до сих пор. Вдумайтесь: человек, которого теперь зовут гордостью Грузии, лежит в земле без адреса. Признание, как всегда, опоздало ровно на одну жизнь. Ещё при мне два чудака — братья Зданевичи и их друг художник — разглядели в моих вывесках настоящее, свезли работы в Москву, показали их тамошним умникам. Умники ахнули. А я к тому времени уже почти доедал последний хлеб.

Где меня искать

Картины мои разошлись по двум адресам, и, чтобы узнать меня целиком, стоит съездить в оба. Главное собрание — Национальная галерея в Тбилиси: «Жираф» с грустными глазами, шумный «Кутёж», белая «Актриса Маргарита» в полный рост — та самая. А душа и начало — дом-музей в кахетинском Мирзаани, среди виноградников: из Сигнахи рукой подать, час туда, час обратно, и это легко вписать в виноградный день вместе с Цинандали. Один город дал мне глаза и безымянную могилу, другой — рождение и тишину холмов. Приезжайте туда, где родился, и туда, где я исчез, — и тогда, может, услышите не песню про розы, а самого человека, который эти розы когда-то купил.