Порт Батуми

Я — инженер. Швед. Фамилия — Нобель. Нет, не тот, который динамит и премия. Я — Людвиг. Брат того самого Альфреда. Он взрывал, а я строил. Всю жизнь заливал в трубы то, что до меня просто сочилось из земли и воняло на весь Кавказ.

Батуми конца XIX века — это, честно говоря, дыра. Малярийные болота, турецкие кофейни, рыбацкие лодки и грязь по колено. Но у этой дыры было одно достоинство, которое я разглядел сразу: глубокая бухта, Чёрное море, ворота в Европу. А в Баку, за шестьсот вёрст отсюда, земля сочилась нефтью так, что можно было черпать ведром. Оставалось только соединить точку А с точкой Б. Все говорили: безумие. Горы, пустыни, реки, бешеные деньги.

А я начал делать. Первый в мире нефтеналивной пароход я спустил на воду ещё в семьдесят восьмом. Трубы по бакинским промыслам, вагоны-цистерны, нефтяные склады, целый городок нефтяников под Баку — это моё. Когда в восемьдесят третьем казённая дорога связала Баку с Батуми, по ней моя нефть и пошла к морю. А о настоящей трубе через весь Кавказ — керосинопроводе от Каспия до Чёрного моря — я только мечтал вслух да чертил на бумаге. Дайте, говорил, десять лет и десять миллионов рублей. При мне — не дали.

Керосинопровод Баку — Батуми достроили без меня. В 1907 году, через девятнадцать лет после моей смерти. Восемьсот восемьдесят три километра труб, шестнадцать насосных станций, резервуары, причалы. И нефть потекла по ним, как кровь по венам. Стройка была уже казённая, инженера Шухова. Но русло ей пробил я. Батуми из рыбацкой деревни превратился в нефтяную столицу Чёрного моря. Здесь пахло не рыбой — керосином. Гремели лебёдки, гудели пароходы, грузчики орали на двенадцати языках, и в порту можно было встретить кого угодно — от персидского купца до шотландского инженера с трубкой в зубах.

Ротшильды пришли сюда раньше меня. У них уже были промыслы, резервуары, контракты. Мы делили этот город, как два пса одну кость. Конкуренция — жёсткая, иногда грязная. Но знаете что? Мы же и строили. Мы спорили, воевали, но именно мы превратили Батуми в узел, связавший Каспий с Европой. Отсюда керосин уходил танкерами в Константинополь, Марсель, Лондон. Мир загорался нашим огнём, и это не метафора — лампы в парижских кафе и лондонских гостиных горели на батумском керосине.

Я любил этот город. Его влажную жару, его сумасшедших грузчиков, его закаты над портом, когда солнце садилось в нефтяные пятна на воде и получалось что-то среднее между апокалипсисом и импрессионизмом. Я построил здесь виллу, разбил сад, но климат меня добил — в 1888-м я уехал умирать в Канны. А Батуми остался.

Сейчас в порту тише. Нефть идёт другими путями, танкеры приходят реже. Но если встать у старого причала и закрыть глаза, можно услышать, как я кричу на прораба. Как гудит первый танкер, загруженный под завязку. Как чавкает грязь под сапогами грузчиков. Мы построили это. Нобели, Ротшильды, безымянные инженеры, смазчики, кочегары. Батуми вырос из болота на керосине — и стал портом, который знал весь мир.