Параджанов — тбилисский армянин, которого не смогли сломать

Тифлис, который меня склеил

Отец мой был антикваром — торговал старьём, красотой, которую другие выбрасывали. За это его при советской власти не раз сажали, а дом обыскивали так, что я с детства знал: за красивую вещь можно поплатиться. И всё равно я вырос среди ковров, серебра, икон, персидских миниатюр и базарного гвалта. Мой глаз воспитала не киношкола, а тифлисский двор — где всё чужое и всё родное, где сосед-мусульманин, сосед-иудей и сосед-христианин вешают бельё на одну верёвку. Отсюда весь я: человек без одной крови и одного флага, армянин, рождённый в Грузии, думавший по-русски и молившийся красоте на всех языках сразу. Меня потом всю жизнь спрашивали, чей я. Я отвечал: тифлисский. Этого не понимали — а это и был ответ.

Кино, которое некуда поставить

Я долго снимал как все — правильно, скучно, забываемо. А потом в 1965-м вышли «Тени забытых предков» — про гуцулов, про Карпаты, про любовь и смерть, снятые так, будто камера сошла с ума от счастья: красный, чёрный, кружащийся мир. И стало ясно, что я больше не умею иначе. Следом — «Цвет граната», моя картина про поэта Саят-Нову. Только это не фильм в привычном смысле: ни сюжета, ни погони, ни «он сказал — она ответила». Это ожившая фреска, ряд движущихся икон, где гранат истекает соком, как сердце — кровью, а монахи давят виноград ногами под пение. Люди выходили из зала в ярости или в слезах — равнодушным не оставался никто. Начальство не поняло и испугалось: непонятное — значит враждебное. Картину перемонтировали, порезали, спрятали. А я понял, что за красоту, которую нельзя объяснить в двух словах, у нас всё ещё сажают — как сажали отца за старьё.

Четыре года

Меня и посадили. В декабре 1973-го — арест, киевская Лукьяновка, обвинения одно другого гаже, все выдуманные. Настоящая вина была проще и не помещалась ни в какую статью: я был неудобный, вольный, громкий, я смеялся там, где полагалось молчать. Дали срок, отправили в лагерь. И вот тут случилось то, чего власть не рассчитала: за меня встал весь мир. Арагон, Феллини, Трюффо, Годар, Тарковский — люди, которых я порой и в глаза не видел, стучали кулаком по столам своих правительств. Говорят, Арагон лично просил за меня на приёме в Кремле. Через четыре года я вышел — раньше срока, сломанный по здоровью, но не по хребту. Снимать мне после этого почти не давали ещё несколько лет: держали на голодном пайке, как опасного зверя.

Красота из мусора

Но вот что они не смогли отнять — руки. В лагере, где не было ни камеры, ни плёнки, ни денег, я делал искусство из ничего: из фольги от чая, из крышек, из засохших цветов, из тюремного мусора. Коллажи, рисунки, «талеры» — медальоны из спрессованной фольги, которые я дарил охране и солагерникам. Я всю жизнь клеил красоту из того, что другие считали хламом, — и лагерь просто довёл этот принцип до предела. В этом всё моё сопротивление: они хотели втоптать меня в грязь, а я из грязи лепил праздник. Ко мне и на воле приходили как в театр — я устраивал спектакль из любого чаепития, наряжал гостей, дарил безумные подарки, врал вдохновенно и щедро. Скупость — вот единственный грех, которого я не прощал.

Возвращение и уход

В 1980-е меня наконец подпустили к камере снова. Я снял в Грузии «Легенду о Сурамской крепости» — притчу о юноше, что даёт замуровать себя в стену, чтобы крепость стояла (вся моя жизнь — про это), и «Ашик-Кериб» по Лермонтову, который посвятил памяти Тарковского. Последнюю картину, «Исповедь», я начать успел, а закончить — нет. Болезнь взяла своё: рак лёгких. Я умер летом 1990-го в Ереване, немного не дождавшись того, что мои фильмы назовут великими, а меня — гением. Похоронили меня в ереванском Пантеоне, рядом с теми, кем Армения гордится. А главный мой музей открыли там же, в Ереване, — в нём мои коллажи, куклы, шляпы и вся та красота из мусора, ради которой стоило всё это вытерпеть.

Где меня искать в Тбилиси

Но родил меня Тифлис, и вернулся я сюда — бронзовым. На Бетлемском подъёме, в двух шагах над Мейданом и серными банями, я лечу над старым городом: скульптор Важа Микаберидзе поймал ту секунду, когда земля уже отпустила, а небо ещё не приняло. Приходите утром или на закате, когда мягкий свет ложится на ржавые крыши Сололаки и балконы кренятся друг к другу, как пьяные родственники. Постойте рядом. Тут, между банями, храмами Бетлеми и покосившимися дворами, и есть тот самый коллаж, из которого я склеен. Власть, что хотела втоптать меня в мусор, давно стала мусором сама. А коллаж остался. Стоит, висит, летит.