Крестовый перевал

Я выехал из Владикавказа в июле 1829 года, и сразу начал врать. В подорожной значилось, что я еду в действующую армию — к брату Льву, к друзьям, смотреть на войну. Формально — да. А на самом деле я бежал. Из Петербурга, от неясного ответа Натальи Гончаровой, от самого себя. Мне было тридцать, я был зол, свободен и никому ничего не должен. Кавказ я любил давно и заочно, а теперь он лежал передо мной — огромный, равнодушный, прекрасный.

Военно-Грузинская дорога — это испытание от первой версты. Терек ревёт в Дарьяле, скалы нависают, лошади скользят по камням. Я ехал и думал: вот она, романтика. Только романтика эта пахнет конским потом и пылью, и никаких ахов — я нарочно сбиваю пафос. Чем выше, тем холоднее: внизу адская жара, а на подъёме к перевалу снег лежит. В июле. Грузия так встречает: сначала заморозит, потом обнимет.

На подъёме я встретил арбу. Простая телега, запряжённая волами, — но на ней стоял гроб. Тело Грибоедова везли из Тегерана в Тифлис. Толпа растерзала его в январе, а теперь, полгода спустя, он возвращался домой. Александр Сергеевич Грибоедов — драматург, дипломат, умнейший человек своего времени — лежал в деревянном ящике, а я, Александр Сергеевич Пушкин, стоял на обочине и смотрел. Двое поэтов, оба Александры Сергеевичи, встретились на этой дороге. Один живой, другой — нет.

Я не знал его близко, но «Горе от ума» знал наизусть. Мы могли бы стать друзьями. Может быть, стали бы — если бы не персидская чернь, не дипломатические интриги, не судьба. Я стоял и смотрел, как арба уползает вниз, в Грузию, которую он любил. Хоронить его будут на Мтацминде, в Тифлисе. Я потом приду на могилу. А пока — дорога.

На самом перевале стоит каменный крест. Говорят, его поставили ещё при Давиде Строителе, другие приписывают Ермолову. Не важно. Важно, что здесь — граница. Здесь ты переваливаешь через хребет и вдруг понимаешь: всё. Холод кончился. Снег остался позади. Впереди — тёплая зелёная Грузия, воздух мягкий, пахнет травой и дымом. Физическое чувство свободы. В Михайловском, в ссылке, я о такой свободе только мечтал — там меня держали, а тут я сам выбрал эту дорогу, никто не гнал.

Я спускался в Тифлис и думал: Грибоедову уже не увидеть этого. А я увижу. И напишу. Путевые заметки — сухие, насмешливые, без романтических ахов. Потому что правда интереснее восторгов. А правда такова: здесь, на этой дороге, я встретил смерть — и она оказалась деревянной арбой с волами. И поехал дальше.